Тексты с ЗФБ-2020, которые я не хочу потерять

[aena_alone]

Здесь надо пояснение. Автор этих текстов принципиально не деанонится и никуда ничего не выкладывает. Я, конечно, сохранила их себе на диск, но попросила ещё и разрешения перепостить в блог для узкой группы — чтоб уж точно не накрылось. А то выкладки в дайри сейчас — то ещё хранилище.
Это всё вполне можно читать как ориджинал, без знания канона.

Название: В час окончания войны
Автор: WTF Ice-Pick Lodge 2020
Бета: aena_alone
Размер: миди, 11 575 слов
Канон: Мор (2019)
Пейринг/Персонажи: Станислав Рубин, Лара Равель, Александр Блок, мельком Артемий Бурах; оригинальные
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Задание: Оружие. Существует ли оружие, которым можно победить саму войну?
Предупреждения: постканон, описание военных действий, ранений и травм
Краткое содержание: после окончания Второй Вспышки Рубин и Лара покидают Город в составе армии генерала Блока
Примечание: вдохновлено заявкой с однострочников: «По информации из артбука Лара собиралась ехать на фронт, чтобы отомстить за отца. Напишите про это!..»

О том, что Артемию Бураху удалось создать лекарство от чумы, Стах Рубин узнал на рассвете седьмого дня эпидемии — и вместо радости испытал опустошение и усталость. Новость застала его в лаборатории на городских Складах, где он несколько ночей подряд тайно работал над собственным рецептом панацеи. Сыворотка была почти готова; ради неё Стаху пришлось не только пожертвовать сном, но и навлечь на себя гнев правящих семей и животную ненависть Уклада. Теперь все затраченные усилия оказались напрасными: Артемий его опередил.

Из лаборатории Стах выскользнул никем не замеченным и поспешил домой, стараясь держаться как можно более скрытно. Нечеловеческая усталость и постоянное нервное напряжение последних дней превратили свойственную ему недоверчивость в паранойю: Стаху мерещились то преследующие его степняки, то люди Каиных, готовые арестовать его и отдать под суд.

Во дворе своего дома Стах споткнулся о брошенный в траве бычий череп. Где-то совсем близко с пронзительным воплем сорвалась с ветки ворона. Проходившая мимо степная танцовщица одарила Стаха холодным презрительным взглядом. Каждая мелочь казалась ему не то зловещим знаком, не то насмешкой. Стах мысленно ругал себя за трусость — а сам всё крепче сжимал в кулаке рукоятку извлечённого из сумки с инструментами скальпеля.

Никто — ни степняки, ни люди Каиных — и не думал нападать на него. Улицы были тихими и почти пустыми; Город упивался последними минутами тревожного утреннего сна.

Поднявшись в свою квартиру, Стах уронил сумку в угол, а сам упал на кровать, не удосужившись даже раздеться. Он думал, что после трёх бессонных ночей уснёт мгновенно — но не тут-то было. Паранойя и не думала униматься; тяжёлые, пугающие образы тревожили сознание, не давали забыться.

Внизу, в подъезде хлопнула дверь. Стах рывком сел на постели (от слишком резкого движения закружилась голова). По лестнице загрохотали шаги, миновали первый этаж, затем второй. Остановились на площадке третьего — перед дверью в квартиру Стаха.

Стах судорожно зашарил вокруг себя в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы сойти за оружие. Быстро вставать он не решался — опасался нового приступа головокружения. Нащупал в кармане куртки стальной ланцет и крепко зажал его в кулаке.

С лестничной клетки послышался металлический звон, затем скрип и грохот двери. И тишина. Стаху потребовалось почти полминуты, чтобы понять, что это была дверь чужой квартиры. Просто сосед по площадке в неурочный час вернулся домой. Стаху стало противно. Просто удивительно, подумал он, как быстро можно дойти до такого паскудного состояния. Совсем недавно со снисходительной жалостью смотрел на Ларины приступы тревоги, а теперь сам...

От Лариных приступов мысли Стаха невольно соскользнули к бутылке коричневого стекла, которая, насколько он помнил, всё ещё стояла в шкафу, среди прочих склянок с лекарствами. Он тяжело поднялся с постели, распахнул створки шкафа. Несколько раз перебрал пузырьки и бутылки на полках, прежде чем заметил нужную.

Это была высокая бутылка из толстого тёмного стекла; Исидор Бурах, учитель Стаха, часто использовал такие для самодельных лекарственных настоев. На этикетке сверху было крупно выведено «Л. Равель», а ниже, почерком поменьше — дозировки. Перечитывать этикетку Стах не стал — за последние полгода он успел выучить её наизусть. Чтобы купировать приступ, Ларе требовалось принять тридцать капель единовременно, затем трижды по пять капель каждый день в течение недели. От сорока капель Лара сразу засыпала, да так крепко, что Стах каждый раз невольно тянулся проверить её пульс.

Стах встряхнул бутылку, поглядел её на просвет, пытаясь в уме пересчитать дозировку под себя. Тщетно — числа ускользали от скованного усталостью разума, не желали задерживаться в памяти. В конце концов Стах сдался: вытащил пробку и просто сделал большой глоток. Горький травяной отвар оставил во рту неприятный привкус. Лара обычно размешивала лекарство в стакане с водой, но Стах был слишком измождён для таких мелочей.

Стах вернулся к кровати, сел, пристроил бутылку на тумбочке — и принялся ждать. Сперва ничего не происходило, но потом… Потом мир просто исчез, будто Стаха огрели по голове тяжёлой перьевой подушкой.


Он не помнил точно, сколько времени провёл в забытьи. Несколько раз поднимался, толком не приходя в себя, добредал до уборной, делал глоток воды — и падал обратно в постель. Иногда за окном было темно, иногда — светло, а однажды Стаху почудилось сквозь сон, будто кто-то стоит у кровати и что-то ему втолковывает.

Проснулся окончательно Стах около полудня — как он выяснил позже, это был полдень десятого дня эпидемии. От лекарства ли, от накопившейся ли усталости, но он проспал больше трёх суток. Неясная тревога по пробуждении исчезла бесследно, но на её место пришло чувство вины: он, врач, не имел права вот так исчезать в разгар эпидемии.

День у Стаха ушёл на то, чтобы разобраться во всем произошедшем в Городе за время его отсутствия. Произошло многое: для урегулирования чрезвычайной ситуации в Город была прислана четвёртая императорская армия под началом генерала Блока, и теперь на улицах тут и там мелькали бурые шинели и противогазы солдат; первым же приказом Блок постановил эвакуировать из Города всех детей; Артемий не только успел протестировать свою панацею и найти способ производить её массово, но и прошёл инициацию среди степняков и занял место своего отца — и учителя Стаха — во главе Уклада. Поведавший об этом фабричный рабочий, по виду сам степняк-полукровка, не скрывал своего злорадства. «Наконец-то в Город вернулся настоящий наследник Исидора», — так он сказал.

С утра, покидая дом, Стах был готов немедленно продолжить борьбу с болезнью, но с каждым часов решимость его таяла. Казалось, просидев три дня в своей квартире, он просто исчез, а вместе с ним исчезла и роль, которую он играл в жизни Города. Больше не нужно было работать над лекарством — его изготовил Артемий. Не нужно было дежурить в больнице — там место врачей заняли санитары-мортусы. Не нужно было доказывать степнякам, что он достоин того, чтобы считаться учеником и наследником Исидора Бураха — в лице Артемия Уклад нашёл Исидору истинного преемника. Стаху казалось, что каждый горожанин смотрит на него враждебно или с упрёком.

Зато когда вечером Стах вернулся в свою квартиру, его уже ждал адъютант генерала Блока. Всего за сутки пребывания в Городе армия потеряла обоих своих врачей, и теперь в срочном порядке искала замену. Артемий уже отказался, Бакалавр Данковский уклонился от ответа. Оставался только Стах.

Адъютант старался держаться независимо, но в голосе всё равно пробивалась мольба. Он был очень молодой — должно быть, новобранец — и очень испуганный.

Стах согласился сразу же, не оставив себе и минуты на сомнения. Будущего в Городе у него всё равно больше не было. Адъютант повеселел, наказал Стаху явиться на Станцию, к армейскому поезду, в полдень следующего дня и был таков.

Испытывая что-то вроде мрачного удовлетворения, Стах принялся собирать вещи. Большая аптечка, хирургические инструменты, лишней одежды не надо — всё равно выдадут казённую…

Блуждающий по комнате взгляд Стаха остановился на прикроватной тумбочке. Вернее, на стоявшей на тумбочке бутылке коричневого стекла. На буквах на этикетке: «Л. Равель». При мысли о Ларе его кольнуло чувство вины. Она была, пожалуй, единственным человеком в Городе, кого мог всерьёз опечалить его отъезд.

Думать об этом не хотелось, и Стах инстинктивно попытался заглушить вину раздражением. Очень может быть, решил он, что Лара и не придаст его исчезновению особого значения — теперь, когда вернулся Артемий. Как она ждала его приезда, как выгораживала перед Стахом! Даже когда Артемия подозревали в отцеубийстве, Лара продолжала верить ему безоговорочно.

Поймав себя на этих мыслях, Стах устыдился. Жалость к себе, нелепая какая-то ревность — глупые, детские чувства. В иных обстоятельствах он и сам был бы рад возвращению Артемия. Да что там, он был рад его возвращению, хоть и не желал в этом признаваться даже самому себе.

Ларино лекарство на тумбочке продолжало притягивать взгляд Стаха. Перед отъездом нужно было обязательно передать ей бутылку. В последние пару месяцев Лара чувствовала себя лучше, острые приступы тревоги прекратились, но кто знает, как на ней скажутся ужасы эпидемии и ввод в Город солдат?

Идти в «Приют» и объясняться с Ларой лично Стах не хотел. Не просто не хотел — боялся. Как она отнесётся к тому, что он уходит в солдаты, после того, что случилось с её отцом? Возненавидит, будет оплакивать, как мёртвого? Попытается его отговорить, накричит, расплачется? Или хуже того, будет избегать его взгляда и нервно теребить манжеты рубашки?

Нет, идти сейчас в «Приют» — значило зря трепать свои и Ларины нервы. Стах написал записку — короткую, деловую — подхватил с тумбочки бутылку и отправился на улицу, искать посыльного.



Ответную записку Стах получил рано утром на следующий день. Она была ещё короче его собственной. «Зайди ко мне. Это важно»; «важно» было подчёркнуто жирной чёрной линией

Эти два предложения встревожили Стаха куда больше, чем встревожили бы многословные мольбы или упрёки. Такой безапелляционный тон был совершенно несвойственен Ларе. Позабыв свои вчерашние сомнения, Стах поспешил в «Приют».

Там было непривычно людно. Где-то на втором этаже хлопали двери, в холле не знакомая Стаху женщина внимательно изучала содержимое шкафов. Стах заглянул в кабинет; там ещё один незнакомец деловито рылся в ящиках письменного стола.

— Хозяйка на заднем крыльце, — сообщил незнакомец Стаху, на секунду оторвавшись от своего занятия. — Давно уже ждёт.

Стах кивнул. Вышел из кабинета и, снова пройдя через холл, толкнул заднюю дверь. «Приют» стоял вплотную к реке, и его заднее крыльцо широкими каменными ступенями спускалось к самой воде. Весной и осенью, когда Горхон разливался, нижние ступени и вовсе затапливало.

Лара сидела на крыльце, зябко куталась в шерстяную шаль. Серо-коричневая вода почти касалась носков её ботинок. Стаху невольно вспомнилось городское суеверие — кто зайдёт в Горхон или выпьет его воды, навлечёт на себя несчастье. Вспомнилось, как в детстве они с Артемием и Ларой забегали в реку на спор — кто глубже. Вот и не доверяй теперь суевериям…

Лара обернулась на хлопок двери, поприветствовала Стаха неуверенной односторонней усмешечкой. Стах уже почти полгода не видел, чтобы она по-настоящему улыбалась — с тех самых пор, как пришла похоронка на Равеля.

Стах опустился на ступеньку рядом с Ларой, машинально отметил, что её сложенные на коленях руки неподвижны, хоть и не расслаблены: левая держится за запястье правой, правая сжимает в кулаке уголок шали. Руки Лары всегда выдавали её состояние куда легче, чем лицо или поза.

— Ты хотела, чтобы я пришёл?

— Да. У меня к тебе дело... — Лара перевела взгляд на реку, потом обратно на лицо Стаха. Вздохнула, собираясь с мыслями. — Мне нужно, чтобы ты поручился за меня перед Блоком.

— Перед Блоком? — Стах не был уверен, что не ослышался. — Перед генералом?

— Перед генералом. Мне нужно, чтобы он взял меня с собой. Санитаркой или ещё кем-нибудь.

— Зачем? — Стах нахмурился. — Только душу себе травить. Или ты всё ещё хочешь отомстить ему за отца?

— Я хочу понять. Почему они все так его любят? Я вчера ходила в Управу, — Лара вдруг замялась. — Посмотреть… одну вещь. Они все ему фанатично преданы. Все до одного. Даже отец, и тот долгое время… Я хочу это понять, — повторила она.

— А отомстить, — снова спросил Стах, — не хочешь?

Лара отвернулась.

— Не надо, — попросил Стах, — ехать ради этого на фронт… Никакая месть этого не стоит.

— Кто мне это говорит! — Лара повысила голос, лицо у неё сделалось упрямое и злое. — Нашёлся тут… Миротворец. Зато когда пришла пора мстить за Исидора, вы с Артемием чуть друг друга не поубивали. Вам, что ли, можно, а мне нельзя?

На это Стаху нечего было ответить.

Внезапный порыв Лары прекратился так же резко, как и начался. Лицо из злого сделалось очень усталым, плечи поникли.

— Злые мы стали, — сказала она очень тихо и вдруг привалилась виском к плечу Стаха.

Стах замер. Он не любил чужих прикосновений и редко знал, как на них реагировать. Нужно было, наверное, приобнять Лару за плечи, сказать ей что-нибудь ободряющее, но он не решался.

Почувствовав его напряжение, Лара спешно отстранилась, виновато заглянула ему в лицо.

— Извини. Я помню, ты этого не любишь.

— Ничего, — машинально откликнулся Стах и сам скривился от того, как неуместно это прозвучало.

Минута прошла в неловком молчании. Не зная, куда себя деть, Стах подобрал со ступеньки камень и бросил его в воду. Лара накручивала на пальцы бахрому шали.

— Ты пойми, — заговорила она наконец, сбивчиво, будто оправдываясь. — Я даже не знаю, сделаю ли я что-то… такое. Просто, мне кажется, его сама судьба сюда прислала. Я знаешь сколько раз представляла, тогда ещё, весной… Как посмотрю ему в глаза, что скажу. А теперь он здесь, и… Нельзя же просто дать ему уехать?.. К тому же, — добавила она после паузы, — здесь от меня всё равно никакого толку. Никто и не заметит, что я исчезла.

Стах удивлённо уставился на неё. Странно было слышать свои собственные слова из уст Лары, всегда бывшей куда более общительной и открытой людям, чем он сам. Лару в Городе любили, и Стаху с трудом верилось, что она сама может этого не замечать. Впрочем, уговаривать Лару Стах не хотел. Он видел, что она уже приняла решение, и не считал себя вправе вмешиваться в чужой выбор.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём к генералу. Сбор через три часа, в полдень, а сейчас он, наверное, ещё в Управе.

— Спасибо! — лицо у Лары посветлело. — Я… правда, спасибо. Не знаю, как бы я говорила с ним одна.

В холле «Приюта» им преградил путь мужчина — тот самый, что прежде рылся в бумагах в кабинете.

— Вот здесь, — обратился он к Ларе, протягивая ей какой-то документ. — Надо подписать, а дальше мы сами всё уладим.

Лара подписала тут же, едва пробежав документ глазами. Пояснила Стаху:

— Это насчёт дома. Я договорилась, чтобы он не стоял пустой.

И поспешила дальше. Когда они вышли на улицу, Лара ни разу не обернулась на «Приют». То ли мысленно уже распрощалась с отцовским домом, то ли просто не хотела давать себе повода засомневаться.


Блок действительно был в Управе. Их пропустили к нему сразу же, стоило Стаху упомянуть, что он — новый врач. Блок склонился над столом с расстеленной на нём исполинской картой. У дверей и по углам комнаты стояли вооружённые часовые. В паре шагов за спиной Блока почтительно замер, ожидая распоряжений, адъютант

— Доложитесь, — буркнул Блок, едва удостоив их взглядом. — Имя, должность, цель визита? И побыстрее.

На щеках и подбородке у Блока темнела густая щетина, на лбу залегли глубокие складки, под глазами — чёрные тени. Если он и спал в последние пару дней, то только урывками.

— Станислав Рубин, — отрапортовал Стах. — Врач, поступил вчера вечером. Пришёл… порекомендовать к работе санитарку.

— Санитарку? — нахмурившись, переспросил Блок и наконец-то поглядел на них.

Лара сделала шаг вперёд.

— Я хочу уехать с вами, — объяснила она. — Могу помогать, ухаживать за больными. Моё имя, — она выдержала паузу, — Лара Равель.

Стах мельком взглянул на неё. Лара всматривалась в лицо генерала внимательно, почти требовательно. Ждала — не узнает ли?

Тот, впрочем, не заметил её настроения — или, по крайней мере, не подал виду. Когда Блок снова заговорил, он обратился к Стаху, а не к Ларе.

— Невеста твоя, что ли? — в голосе звучала скука и лёгкое раздражение.

— Нет! — Стах, не ожидавший подобного вопроса, решительно тряхнул головой. — Мы… Она действительно хочет помочь.

Блок поморщился.

— Как вас там… Рубин. Я уже много раз такое видел. «Я за любимым в огонь и в воду, мне без него жизнь не мила...» Никогда это добром не кончается. Убьют её очень быстро, а не убьют — так свихнётся. Не жалко тебе будет?

— Я не из-за него! — голос Лары звенел от возмущения. — Я сама решила. Я — дочь капитана Андрея Равеля. Мой отец служил под вашим началом. Был убит при Карстовых Бродах.

Стах инстинктивно шагнул к Ларе, будто готовясь заслонить её от генерала. Кто знал, как отреагирует Блок на имя расстрелянного за дезертирство военного преступника?

Блок не отреагировал вовсе. С лица его так и не исчезло скучающе-желчное выражение.

— Ну, барышня. Разве их всех упомнить, кто служил со мной и погиб. Впрочем, — лицо его наконец-то немного смягчилось. — Если вы так жаждете пойти по стопам отца… Медперсонала нам действительно не хватает катастрофически. Сбор в полдень на Станции, выдвигаемся в три. Вольно.

Он махнул рукой, давая понять, что они могут идти.

— Слушаюсь, — откликнулась Лара после паузы, и в её голосе Стаху послышался сарказм.


— Он не помнит! — воскликнула Лара, едва они оказались на улице. На лице у неё ярость мешалось с недоверием. — Просто не помнит, и всё. Это был его суд, его приказ с личной подписью — а он забыл!

Она глядела на Стаха, будто приглашая его возмутиться тоже.

— Война идёт не первый год, — Стах попытался ее урезонить. — Жертв было очень много…

— Да, но… — Лара передёрнула плечами. В голове у неё явно не укладывалось, как можно отдать приказ о расстреле своего бывшего соратника и забыть имя осуждённого, будто бы его казнь не имела большого значения. — Впрочем, это к лучшему. Пусть у него не будет ко мне предубеждения.

На этом они со Стахом разошлись — каждый отправился к себе домой, собирать остатки вещей и готовиться к отъезду.


В следующий раз они увиделись уже на Станции, незадолго до полудня. Стах успел получить в штабе бурую солдатскую униформу — слишком тесную, с чужого плеча. Лара тоже переоделась, на ней была старая шинель Равеля, подогнанная по фигуре. Ещё весной, когда Лару, не умевшую справиться со своим горем, каждую неделю бросало в новую крайность, она перешила под себя часть отцовской одежды. То ли не желала расставаться с его вещами, то ли просто пыталась хоть чем-то занять руки и мысли.

Они не были единственными беженцами из Города. С военным поездом его покидало не меньше дюжины новобранцев. Они держались кучно, в стороне от солдат Блока, и негромко переговаривались между собой. Кто-то узнал Стаха и Лару, поздоровался, когда они подошли. Стах рассеянно кивнул в ответ — сам он никого из беженцев по имени не помнил.

— Тебя не узнать, — заметила Лара, разглядывая униформу Стаха. — Это, наверное, нового образца. У отца была другая.

— Наверное, — откликнулся Стах, но продолжать разговор не стал.

— Такое странное чувство, — снова заговорила Лара после небольшой паузы. — Я ведь раньше никогда не выезжала. Всю жизнь — здесь, — она обвела рукой Станцию, за которой темнели городские постройки, потом залитую серым пасмурным светом Степь. — А теперь…

— Понимаю, — Стах кивнул. Он тоже прежде ни разу не покидал Города. Впрочем, ему мысль об отъезде приносила скорее облегчение, чем тревогу. Пережить войну казалось Стаху куда более простой задачей, чем исправить всё, что он упустил или испортил дома.

Мимо них сновали солдаты, загружали в один из вагонов армейского поезда какие-то ящики. Кто-то отрывисто выкрикивал приказы, от командира к командиру перебегали посыльные. На новобранцев никто не обращал внимания.

Стах с Ларой стояли в стороне от остальных и молча ждали, пока им укажут, что делать. Они знали друг друга очень давно, и за это время научились молчать без напряжения или неловкости. Обоих объединяла нелюбовь к пустой болтовне, к разговору ради самого процесса разговора.

В половину первого откуда-то вдруг появился Артемий. Взмыленный, запыхавшийся, он сперва подбежал к дежурившему у поезда офицеру и долго о чём-то спорил с ним. Потом заметил Стаха и Лару — и тут же позабыл про офицера. Подошёл к ним, остановился в нескольких шагах.

— Стах… Лара! Вы чего? — вид у него был ошеломлённый.

— Прости, — сказала Лара мягко. — Не было времени, чтобы предупредить.

Артемий обратил к ней растерянное лицо.

— Форель, ты... Ты же проводить его пришла, так? Уговорить остаться?

Он, наверное, и сам прекрасно знал ответ, хоть и не желал его принимать.

Лара покачала головой:

— Я тоже еду.

— Я не понимаю... — Артемий яростно тряхнул головой.

Конечно, не понимаешь, подумал Стах мрачно, почти злорадно. Откуда бы тебе? Тебя не было здесь, когда пришла похоронка на Равеля. Когда Ларе больше всего нужна была поддержка — тебя не было! Ты не видел, что мы прожили здесь, как изменились и повзрослели. Ты всё ещё надеешься, что мы вот-вот превратимся в беззаботных детей из твоих воспоминаний.

— Нет, я не понимаю! — повторил Артемий уже громче. — Ладно Рубин, он всегда был воинственным идиотом. Но ты, Форель? На тебя что нашло?

— Прекрати, — сказал Стах холодно. — Это её выбор. Ты не можешь решать за неё.

Стах злился. В детском прозвище, которым Артемий упорно называл Лару, ему чудилось пренебрежение.

— Ты просто не знаешь! — горячо сказал Артемий. — Ей нельзя туда! Вчера в Управе я отобрал у неё револьвер, она пыталась…

— Хватит, — перебила Лара. — Стах прав, мой отъезд — дело решённое. Прости.

— Но… — Артемий впервые на памяти Стаха выглядел таким беспомощным.

В этот момент, к большому облегчению Стаха, сзади кто-то крикнул: «Построение!». Солдаты Блока резво выстроились в шеренгу вдоль поезда, новобранцы кучкой потянулись следом.

— Со мной всё будет хорошо, — быстро сказала Лара. — Я напишу, когда приедем в какой-нибудь город. А ты… Удачи тебе здесь.

Она вдруг шагнула к Артемию и порывисто обняла его. Тот ответил легко и естественно, крепко сжал Лару, наклонился и что-то зашептал ей на ухо. Глядя на них, Стах снова испытал укол не то зависти, не то ревности, но тут же одёрнул себя.

— Рубин, Равель! — окрикнули их от поезда. — Сказано же, построение!

Лара оторвалась от Артемия, сделала шаг назад. В последний раз взглянула ему в лицо, потом отвернулась и без слова прощания зашагала к поезду. Стах последовал за ней. На щеке у Лары он успел заметить круглый красный след от пуговицы.


Их построили вдоль состава и пересчитали, потом начали распределять по вагонам. Сам Блок, должно быть, улаживал последние вопросы в Городе, так что всем распоряжался коренастый мужчина с капитанскими знаками отличия. Новобранцы нервничали, зато солдаты едва могли скрыть радостное возбуждение. Они явно были по горло сыты этим богом забытым зачумлённым городком.

— Едем по сорок человек в вагоне, — чеканил коренастый капитан. — За каждым вагоном закреплён подпоручик, в пути все едущие в вагоне обязаны ему подчиняться. Новобранцев — не больше двух человек на вагон. Девушка едет в офицерском.

— Эй! — возмущённо крикнул кто-то из солдат. Несколько человек засмеялись.

— Тихо! — рявкнул капитан. — Разговорчики! Соколов, Кормин — на позицию, ждать приказа генерала. Остальные — по вагонам.

Два артиллериста — должно быть, те самые Соколов и Кормин — отправились ждать приказа к лафету исполинской пушки, остальные принялись грузиться в поезд. Лару сразу увели куда-то к голове состава; они со Стахом едва успели переглянуться на прощание.

Окон в вагоне армейского поезда не было вовсе, а от дверей Стаза быстро оттеснили, так что он уже не мог видеть, что происходило снаружи. Бросив сумку на отведённые ему узкие нары, Стах принялся ждать.

Минут сорок спустя произошло небольшое оживление. Снаружи послышались резкие, командные голоса, кто-то пробежал вдоль состава, крича: «Отбытие! Отбытие!». Затем раздался оглушительный грохот, вагон тряхнуло — это из прикреплённой к поезду исполинской пушки выстрелили по Многограннику, чтобы горожане могли добыть сырьё для панацеи из его корней.

А потом поезд тронулся.


Ехали они долго, никак не меньше недели. Дни тянулись длинно и монотонно, сливались один с другим. Соседи Стаха по вагону спорили, пели, травили байки. Сам он держался в стороне, в разговоры не вступал и только односложно отвечал на обращённые к нему вопросы. Постоянный шум и скученность донимали привычного к одиночеству и степным просторам Стаха неожиданно сильно. Во время редких остановок он пытался увидеться с Ларой, но тщетно: к офицерскому вагону его не подпускали.

Из разговоров других солдат он знал, что едут они оборонять Туру — промышленный город и крупный транспортный узел, который февральским необходимо было заполучить, чтобы продолжить движение на восток, из центральной части страны — к богатым ресурсами приграничным регионам. Стаха мало беспокоило, что война, на которую они едут — гражданская. Его собственный город был слишком мал и слишком оторван от мира, так что новости извне долетали туда лишь урывками, с огромным опозданием. Стах никогда не интересовался политикой, не задумывался о том, сочувствует ли он сторонникам Государя-Императора или поддержавшим Февральскую революцию. Он был врач, и по большому счёту ему было всё равно, каких взглядов придерживались те, кого он лечил.


Наконец, утром одного из первых дней октября, Стаха разбудил скрип тормозов, металлический лязг и наступившая за ними тишина.

— Приехали? — спросил кто-то. — Эй, тащ-подпоручик, приехали? Тащ-подпоручик!

От возгласа вскинулся на своих нарах и сонно заоглядывался следивший за порядком в вагоне подпоручик. С усилием протёр кулаком припухшие со сна глаза.

— Я говорю, чего стоим? Приехали? — не унимался всё тот же голос.

— Отставить вопросы, — буркнул подпоручик. — Сейчас, посмотрю. А вы сидите тихо. Из вагона не вылезать!

Он с явным сожалением скинул шерстяное одеяло и выбрался из вагона, на ходу натягивая шинель. Рядовые, соседи Стаха, завозились, вылезая из постелей. Кто-то сразу же закурил, и по вагону разнёсся резкий запах табачного дыма.

Подпоручик вернулся минут через десять, и его тут же окружили любопытные.

— Стоим в Ужинске, — объяснил подпоручик. — Это шестьдесят километров до Туры. Стоим до вечера, в Туру выезжаем по темноте. Завтра с утра размещаемся. Рубин? — окликнул он вдруг. — Со мной, на выход.

От неожиданности Стах вздрогнул. Попытался сообразить, почему изо всех солдат в вагоне выбор пал именно на него.

— Вещи возьми, — сказал подпоручик. — И давай за мной.

— Слушаюсь, — Стах подхватил сумку и протиснулся к двери вагона.

Снаружи был грязный и узкий перрон в серых утренних сумерках. Было не холодно, но промозгло, в воздухе висела мелкая водяная взвесь. Шагая вслед за прапорщиком вдоль поезда, Стах невольно ёжился.

— Ужинск, — заговорил подпоручик. — Маленький город. Находится в тылу нашей армии и совсем близко от Туры. На базе местной больницы оборудуют госпиталь для раненых. Велено весь медперсонал выгрузить в Ужинске и передать под начало доктора Бергмана. Понятно?

— Так точно, — откликнулся Стах.

— Вот и славно. Сейчас заберём ту девку, санитарку из офицерского, и двинем в больницу. Километр где-то идти, я провожу.

С подножки офицерского вагона им навстречу спрыгнула помятая, растрёпанная Лара. Пробормотала приветствие, мельком коснулась локтя Стаха. Тот, не дожидаясь просьбы, забрал у неё сумку с вещами. Освободившиеся руки Лары немедленно метнулись ощупывать и оправлять пуговицы шинели — ей явно было не по себе. Она как будто бы хотела что-то сказать Стаху, но не решалась заговорить при подпоручике.

После недели в тесном, под завязку забитом вагоне прогулка по пустынным улицам Ужинска показалась Стаху наслаждением. Донимал только запах пота и нечистого платья, на свежем воздухе ощущавшийся особенно остро. Городок был маленький и тихий, и похожий, и не похожий на их собственный. Дома и деревья выглядели иначе, чем дома, вместо Степи город обступал редкий смешанный лес — и всё же всё в нём было странно знакомо Стаху.

Больница Ужинска оказалась огромным зданием — одним из самых больших в городе. Двухэтажная, с тремя длинными корпусами, выстроенными буквой «П», покрытая жёлто-оранжевой штукатуркой.

Доктор Бергман встретил их в холле. Он был мало похож на военного врача: невысокий, плотный, лет пятидесяти на вид, с мягким подбородком и залысиной на макушке.

— Здравствуйте, здравствуйте! — он пожал руку Стаху, радушно кивнул Ларе. — Добро пожаловать. Вы, стало быть, новые медики?

— Так точно, — привычно откликнулся Стах. Лара кивнула.

— Очень хорошо. Я Борис Бергман, хирург, по совместительству главный врач. В прошлом — выпускник военно-медицинской Академии. А вы? Мне доложили: рядовой Рубин, доброволица Равель, но ни специальности, ни образования…

Он вопросительно поглядел на Лару. Она потупилась.

— У меня… Я нигде не училась. Хотела бы санитаркой… Если можно.

— Предположим, — степенно кивнул Бергман. — Хоть какой-то релевантный опыт у вас есть? Уход за ранеными, больными, может быть за стариком или младенцем?

Лара замялась, обдумывая ответ.

— Она помогала в госпитале, — встрял Стах. — Во время эпидемии. Там были лежачие, умирающие. Лара может обработать язвы, может исполнять обязанности сиделки. Знает санитарные нормы, правила обращения с заразными больными.

Лара взглянула на него с благодарностью. Лицо Бергмана посветлело.

— Ваша эпидемия… Как же, наслышан. Что ж, — обратился он к Ларе, — это уже кое-что. Уколы ставить умеете?

Лара отрицательно мотнула головой.

— Научим. А вы, Рубин, — Бергман повернулся к Стаху/ — Вы эпидемиолог, иммунолог? Просто терапевт?

Стах пожал плечами.

— Я — врач. Терапевт, хирург — по необходимости. Больше всего опыта в патанатомии.

Бергман нахмурился.

— Так терапевт, хирург или патанатом? На кого вы учились? В каком заведении?

— На всех. Ни в каком, — честно ответил Стах.

Бергман не сразу нашелся с ответом.

— «На всех», — потрясённо пробормотал он. — «Ни в каком». Вы, наверное, смеётесь надо мной.

— Нет! — поспешила вступиться за Стаха Лара. Теперь, когда она защищала кого-то другого, голос у неё окреп, а с лица исчез всякий намёк на робость. — Вы не понимаете. У нас был врач — Исидор Бурах. Очень хороший, и к нему шли с любыми болезнями. А Стах у него учился. Всю жизнь, с детства.

— Так, — медленно сказал Бергман. — Допустим. А у вашего… Исидора, у него было какое-то образование?

Стах и Лара смущённо замолчали. Стало слышно, как за их спинами переминается с ноги на ногу подпоручик.

— Сами посудите, — Бергман обратил на Стаха возмущённый взгляд. — Вы самоучка… Даже хуже — ученик самоучки! Если я вам доверю тяжёлых раненых — я буду дурак и преступник. Нет, я отказываюсь брать ответственность!.. «Больше всего опыта в патанатомии»! С таким подходом — неудивительно!

Стах выслушал гневную тираду молча, внешне сохраняя невозмутимость. Краем глаза заметил, как рука Лары метнулась вверх, как она намотала на палец прядь волос и яростно дёрнула.

— Знаете, Рубин, — уже спокойнее произнёс Бергман после паузы. — Может быть, вы и правда чего-то стоите, раз Блок привёз вас сюда. Но в госпиталь я вас не допущу. Не имею права. В Туре, у линии фронта, будут перевязочные пункты — на них работает средний медицинский персонал, фельдшеры и медсёстры. Скажите, я распорядился приписать вас к одному из таких. Будете собирать раненых с поля боя, быстро штопать и доставлять сюда. Устроит вас такой вариант?

— Устроит, — сказал Стах.

Лара не попыталась вмешаться, хотя вид у неё был несчастный. Молча приняла у Стаха свою сумку и только на долю секунды крепко сжала его запястье. Стах ободряюще улыбнулся в ответ.

— Значит, Рубина возвращать? — уточнил подпоручик. — Что сказать в штабе?

— Возвращайте. Скажите, для работы в госпитале не квалифицирован, назначен фельдшером в перевязочный пункт.


— Не подфартило, — посочувствовал подпоручик, когда они вместе возвращались к поезду. — Придётся всё-таки пороху понюхать. Ну хоть девку твою сбагрили, и то хорошо, а?

— Хорошо, — согласился Стах. Он и правда был рад, что Лара оставалась в Ужинске. Подальше от линии фронта и — что не менее важно — подальше от генерала Блока, убийцы её отца.

К радости за Лару примешивалась изрядная доля обиды. Прежде Стах не задумывался о том, что все его знания и опыт за пределами Города не стоили и гроша. Что без учёбы в заведении его могут не допустить к больным. Перед Стахом вдруг в новом, неприглядном свете предстало давнее решение Исидора отправить Артемия учиться в Столицу, а Стаха оставить при себе.

Он решительно тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. В конце концов, хоть и фельдшером, но он будет работать с ранеными. У него ещё будет возможность показать, на что он способен.


Возможность показать себя представилась Стаху куда позже, чем он ожидал. Их действительно привезли в Туру тем же вечером, а следующим утром разместили в казармах — но это ещё не было началом войны.

Целью Четвёртой армии было удержать Туру и предотвратить медленное, но уверенное наступление февральских на восток. Весь октябрь и половину ноября они готовили город к осаде. В Туру прибывали грузовые составы с провиантом, оружием, лекарствами и части подкрепления. Улицы баррикадировали, на площадях рядами выкапывали окопы. По всему городу обустраивали и укрепляли командные пункты и склады с припасами. На возвышениях устанавливали пулемёты, а исполинскую пушку — ту, что привёз на своем поезде Блок — установили на холме в западной части Туры и возвели вокруг неё бастион из камней и песка. Железнодорожные пути, уходящие из Туры на восток, разбирали, чтобы лишить февральских возможности подвозить ресурсы по железной дороге. Поля перед городом с той стороны, с которой должна была подойти вражеская армия, изрыли траншеями и стрелковыми окопами, усиленными заграждениями из проволоки. Первая линия обороны была удалена от городской черты почти на пять километров.

Работы для медиков в эти недели было исчезающе мало. Один рядовой в чрезмерном усердии рассёк себе ногу острием лопаты, да незадачливого поручика избили в пьяной драке местные подростки — вот и всё, с чем пришлось иметь дело Стаху. Обоих пострадавших он перевязал и отпустил восвояси.

В отсутствии раненых медсёстры помогали на полевых кухнях, а медики-мужчины — десять фельдшеров и три дюжины санитаров — вместе с солдатами работали над подготовкой Туры к осаде. Стаха это ничуть не огорчало: он ценил простоту монотонного физического труда. Немного беспокоили только мысли о Ларе; Стах не видел её с того самого дня, когда они прибыли в Ужинск. Лишь изредка они передавали друг другу письма с попутками — короткие и какие-то неуклюжие. Оба привыкли выражать свои чувства действиями, а не словами на бумаге. Письма Стаха слишком о многом умалчивали, а в письмах Лары слишком многие строки были густо замазаны чернилами.



С середины ноября, по мере приближения февральских к Туре, атмосфера в городе становилась всё более напряжённой. Солдаты на стройке работали торопливей, сосредоточенней, им в помощь нанимали отряды горожан. Блок со своими офицерами всё больше времени проводили в штабе, над картами и схемами. В казармах по вечерам только и было разговоров, что об идущих на город частях, их численности и вооружении.

Февральских было, согласно донесениям разведчиков, около пятнадцати тысяч — недостаточно, чтобы полностью окружить Туру, но всё ещё почти втрое больше, чем в армии Блока. Они были хуже вооружены — всего девятнадцать орудий и не больше трёх десятков пулемётов, но ходили слухи, что под Туру могли перебросить ещё один отряд, вооружённый осадными пушками с недавно захваченного февральскими ниженского оружейного завода. Среди февральских было мало профессиональных военных, зато вёл их знаменитый Дмитрий Таманский, герой предыдущей войны и бывший полковник императорской армии, неожиданно для всех поддержавший революционеров.


Наконец пришло сообщение, что февральские в одном переходе от Туры. Тем же вечером поступил приказ всему городскому гарнизону разойтись по позициям и готовиться к обороне. Лёгкая пехота, вооружённая винтовками, занимала места в окопах и траншеях, артиллеристы в последний раз проверяли орудия, рота кавалерии выехала из города, готовясь ударить противника сбоку.

Место Стаха было в пяти километрах позади первых укреплений, сразу за чертой города. Здесь располагался большой полотняный шатёр — один из пяти перевязочных пунктов, куда ротные санитары должны были доставлять раненых с поля боя. В задачу таких пунктов входило произвести над ранеными самые необходимые лечебные процедуры, способных ходить отправить обратно в бой или в тыл, а остальных подготовить к эвакуации в госпиталь.

В шатре находились два металлических стола для проведения операций, дюжина коек, да самое базовое медицинское оборудование. Помимо Стаха здесь дежурил ещё один фельдшер, мобилизованный студент медакадемии, и две медицинские сестры: сухощавая офицерская вдова средних лет и полная медичка лет шестидесяти, ветеран ещё предыдущей войны.

Им потребовалось меньше часа, чтобы подготовить перевязочный пункт к приёму раненых. Стах принёс несколько бидонов чистой воды, разжёг походную печку для её кипячения. Второй фельдшер, представившийся Сергеем, проверял остроту инструментов, сёстры раскладывали на шаткой металлической этажерке свежие простыни, коробки с бинтами, шприцы и склянки с растворами. Работали тихо, сосредоточенно, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Закончив подготовку, расселись по застеленным койкам, украдкой поглядывая друг на друга. Теперь оставалось только ждать.

— Ты кто? — спросил Сергей у Стаха. — В смысле, по специальности?

— Патанатом, — ответил Стах неохотно. Ему вспомнился неприятный разговор с Бергманом, главврачом госпиталя в Ужинске.

— Смешно, — оскалился Сергей. — Я дерматолог. Хирургов даже на госпитали не хватает, на фронт отправляют кого попало. Ох, налечим сегодня!.. Раненые от нас сами обратно на передовую побегут.

Было очень заметно, что веселье его — напускное, и что на самом деле он сильно нервничает.

Стах пожал плечами.

— Как-нибудь справимся. Раны я и без образования хорошо шью. Опыт есть.

Он действительно был уверен в своих силах и ждал начала сражения чуть ли не с нетерпением. Ему нравилось работать с ранами, нанесёнными оружием — сводить края, пряча уязвимую тёмно-красную плоть обратно под кожу, заново соединять разорванные Линии человеческого тела. Дома, во время эпидемии, ему всё время казалось, что он бьётся с невидимым противником, стоя по пояс в болоте — но сейчас он был на своём месте.

— Если есть опыт, может, поделимся? — предложил Сергей. — Возьмёшь холодные раны, а я — пулевые и ожоги.

— Можно, — легко согласился Стах. Спросил, обращаясь к медсестрам: — А что вообще чаще бывает? Чего больше, пулевых или холодных?

— В первый раз? — сочувственно спросила младшая из сёстер; её звали Марта.

— Да. Мобилизовался перед Турой.

— Каких ран больше — это от многого зависит, — сказала старшая, Галина. Из всех четверых она была самой опытной. — Если наши будут теснить — будут пулевые, потому как открытое пространство. Если февральские — колотые и рубленые, в узкой траншее особо не постреляешь. Иногда для штурма окопов используют ещё такие дубинки, вроде булав — от них ушибы.

— Я слышал, — вспомнил Сергей, — на прошлой войне окопы брали с лопатами. У лёгких сапёрных лопаток затачивали лезвия, и…

Марта поёжилась, обхватила себя за плечи. Галина нахмурилась.

— Ладно, поболтали и хватит. Нечего друг друга раньше времени запугивать. Попытайтесь лучше поспать — неизвестно, когда в следующий раз будет возможность. Раньше утра они всё равно не нападут.

Она первая легла поверх покрывала на одну из коек и отвернулась к стене. Марта последовала её примеру. Стах потянулся прикрутить фитилёк лампы, потом лёг тоже. Сергей пробормотал:

— Всё равно не засну, — и ушёл на улицу курить.

Сёстры уснули быстро и крепко. Марта лежала неподвижно и очень тихо, закрыв лицо рукавом; Галина похрапывала. Стах то проваливался в неспокойную зыбкую дрёму, то снова просыпался.

Ждать пришлось долго — до самого хмурого ноябрьского рассвета. На рассвете в шатёр ворвался кто-то, кого Стах не успел разглядеть, гаркнул хрипло: «Началось!» и сразу умчался дальше.

Они разом повскакивали с коек. Стах снова зажёг лампу, Галина растопила печь и поставила на неё наполненный водой котелок. Сергей, судя по всему, так и не заснувший, яростно тёр красные слезящиеся глаза.

Стах высунул голову из шатра и огляделся. Трудно было представить, что всего в нескольких километрах вовсю идёт бой. Запахи дыма и крови ещё не успели распространиться в холодном влажном воздухе, а шум сражения досюда едва долетал, сливался в единый неясный гул, изредка прерываемый грохотом артиллерии, тоже приглушённым.

Мимо то и дело проносились конные адъютанты — они докладывали обстановку на передовой в штаб и возвращались к окопам с приказами и поручениями. Какая-то женщина из местных бросалась чуть ли не под копыта лошадей, выкрикивала: «Что там? Что?», но адъютанты не будто не замечали её. От всеобщего нервного напряжения сам воздух в городе казался наэлектризованным.

Первого раненого на залитых кровью носилках им притащили минут через сорок после начала сражения. При виде санитаров Стах испытал облегчение — было совершенно невыносимо сидеть без дела, когда совсем близко сражались и умирали люди.

— Давайте сразу на стол, — велел он санитарам, откидывая полог шатра. Они торопливо сгрузили раненого с носилок и тут же умчались обратно в сторону укреплений.

Стах оглядел раненого. Он был без сознания, правое бедро туго перемотано широкой полосой бинта, уже пропитавшегося кровью; над повязкой бедро было дополнительно перетянуто жгутом. Стах срезал наложенный санитарами бинт, потом распорол штанину, чтобы лучше видеть рану.

— Рубленая, — сказал он. — Довольно глубокая, разрез чистый. Промываем, перетягиваем крупные сосуды, потом дренаж и зашить.

— Ассистирую, — сказала Галина. Стах согласно кивнул: — Марта, Сергей, вы принимаете следующего.

Следующий — с двумя пулевыми в живот — появился в шатре всего через двадцать минут. Потом были сразу двое с ожогами, а после раненые пошли таким плотным потоком, что маленький лазарет едва успевал справляться с ними.

Очень быстро Стах потерял всякий счёт времени. Никогда прежде ему не приходилось работать так много и так быстро. Он просто не мог уделить каждому ранению должного внимания — не позволяло время. Стаху, привыкшему работать хорошо и чисто, претило оставлять торопливые, небрежные швы, но выбора не было. Небольшие раны он не зашивал вовсе, обходился давящей повязкой. Одному солдату ампутировал два пальца, которые мог бы спасти, если бы у него была возможность кропотливо собирать воедино осколки кожи и кости.

С наступлением темноты бой постепенно прекратился, но работа лазарета на этом вовсе не была окончена. В течение ещё нескольких часов им доставляли тех, кто прежде лежал на открытом месте, под пулями, так что санитары не могли к ним подобраться. Работать с ними было ещёе тяжелее: за несколько часов раны успевали загноиться, а раненые страдали от обезвоживания и потери крови.

Дело шло к полуночи, когда поток раненых наконец-то иссяк. Стах вместе с остальными сворачивал лазарет на ночь, отмывал столы и кипятил инструменты. Заглянувший к ним санитар возбуждённо пересказывал ход битвы:

— Первые два ряда окопов февральские сходу взяли! Главное, ни артиллерии у них, ничего, просто бешеные. Я впервые видел, чтобы так пёрли под пули! За третий ряд в итоге сражались весь день; под вечер они его заняли, но закрепиться толком не успели, завтра выбьем их оттуда.

Его рассказ прервал появившийся в проёме шатра взмыленный адъютант.

— Сколько у вас на эвакуацию? — спросил он с порога, не поздоровавшись.

— Пятнадцать, — сразу ответила Галина. Стах удивился, ему показалось, что тяжёлых раненых было гораздо больше. — Семеро здесь, — она указала на лежащих на койках людей, — остальных уже унесли к вокзалу.

Адъютант наморщил лоб, что-то прикидывая про себя.

— Этих давайте тоже на вокзал. Со всех перевязочных пунктов у нас больше пятидесяти человек тяжёлых, придётся их сегодня же увозить в Ужинск. Нужны санитары, таскать носилки, и врач для сопровождения.

Стах переглянулся с Сергеем. Тот, так и не заснувший прошлой ночью, выглядел скверно: иссера-бледный, плечи ссутулены, глаза полуприкрыты, и над правым дёргается жилка.

— Я поеду, — сказал Стах адъютанту.

— Хорошо. Таскать начинайте прямо сейчас, чтобы самое позднее через час можно было тронуться.

На вокзале их ждал всё тот же самый состав, на котором Стах не так давно приехал в Туру. Отсутствовал только лафет, на котором прежде стояла пушка. Тяжёлые раненые, сопровождавшие их санитары и медики — Стах и незнакомый ему фельдшер с другого пункта — заняли всего два вагона. Прежде чем дать отмашку машинисту, Стах обошёл оба, убеждаясь, что раненые хорошо устроены на нарах, ноги у потерявших много крови приподняты, а искалеченные конечности надёжно привязаны к телу и не будут сильно болтаться.

Шестидесятикилометровый перегон Тура — Ужинск занимал чуть больше часа. Всё это время Стах проспал. Прошедший день был тяжёлым и длинным, следующие обещали быть не лучше, и нужно было использовать каждую возможность для отдыха.

В Ужинске их уже ждали. У самой станции стояли присланные из госпиталя телеги, на которые санитары тут же погрузили раненых. Двоих, не переживших дороги, оставили до времени лежать прямо на перроне, укрытых простынями. Возничие настояли на том, чтобы врачи и санитары проводили их до самого госпиталя. Мест на телегах для сопровождающих не нашлось, так что они шли рядом, придерживаясь за борта и следя за тем, чтобы раненых не трясло слишком сильно

Деловитый и бодрый, несмотря на поздний час, Бергман сам вышел встречать их.

— Что у вас? — спросил он, расхаживая между телег и заглядывая в лица лежащим на них людям.

Стах на секунду задумался.

— Трое с ожогами, — вспомнил он. — С осколочными, кажется, тоже трое. Пять ампутантов. У остальных — огнестрельные и холодные ранения. Почти у всех кровопотеря.

— Ясно, — пробормотал Бергман себе под нос. — Значит, всех в главный корпус. Не поможете донести? — обратился он к Стаху. — У нас из младшего персонала только женщины, мужчин всех отправляют на фронт. — Вид у него был виноватый.

Кто-то из санитаров негромко выругался. Стах устало вздохнул и первый взялся за носилки.

За шесть недель, прошедших с тех пор, как Стах в прошлый раз был в Ужинске, госпиталь ожил. Холл, прежде пустой и гулкий, был ярко освещён и полон людьми. Бегрман нашёл, что одному из раненых незамедлительно требуется хирургическое вмешательство, и убежал куда-то вглубь больницы, распоряжаясь на ходу, чтобы срочно готовили операционную и как минимум двоих ассистентов.

Дежурная медсестра, крупная громогласная женщина с высокой причёской, проводила их на второй этаж главного корпуса, к свободным палатам. Стаха она попросила остаться с ней и коротко рассказать ей о каждом прибывшем раненом; эту информацию она аккуратно заносила в амбарную книгу. Остальные отправились во двор за следующей порцией носилок.

Раненых укладывали прямо на голые матрасы. Прежде чем стелить бельё, их нужно было вымыть и переодеть в больничную одежду.

— Вы не волнуйтесь, — успокоила его медсестра. — Мы все быстро сделаем. Вымоем прямо в постели. К утру уже будут устроены со всем комфортом. Я сейчас же распоряжусь…

Она подошла к приоткрытой двери палаты, высунула голову в коридор.

— Эй! — крикнула, — Кто там есть? Равель! Бери ещё кого-нибудь и тащите сюда всё для мытья. У нас пятьдесят два человека!

— Сейчас! — крикнул в ответ знакомый голос. По коридору простучали торопливые лёгкие шаги.

Стах вздрогнул. За вознёй с ранеными он совсем забыл, что Лара была здесь, в госпитале. Он невольно задумался, смогла ли она привыкнуть к виду тяжёлых увечий, к необходимости мыть и переодевать незнакомых мужчин...

К шагам прибавились хлопанье дверей и металлический грохот. Две девушки в белых форменных платьях с трудом затащили в палату исходящий паром таз. Одну из них, ту, что вошла первой, спиной вперёд, Стах видел впервые. Вторая была Лара.

Она тоже заметила его — и чуть не уронила таз на ногу товарке. Кое-как опустив таз на пол, прямо у входа, она бросилась к нему на шею

— Стах!

Они довольно долго простояли, обнявшись; Лара крепко прижималась к нему, а Стах не решался отстраниться первым. Лишь после оклика дежурной медсестры Лара отпустила Стаха и сделала шаг назад.

— Равель, — возмущённо проговорила дежурная. — У нас пятьдесят два человека и совершенно нет времени на эти глупости.

— Прошу прощения, — голос у Лары вовсе не был виноватым. — Я сейчас.

Напоследок взглянув на Стаха, она выбежала из палаты

На лице у дежурной было написано любопытство, но задавать вопросов она не стала. Два санитара как раз занесли в палату носилки с очередным больным, и разговор вернулся в прежнее русло.

Лара поочередно принесла в палату целую стопку пустых тазов и кувшинов, несколько мыльных брусков, бутылку дезинфицирующего раствора и кипу полотенец. Её товарка тем временем подошла к одному из раненых. Потянула вверх ткань грязной истерзанной рубашки — шинели на раненом не было.

— Можно резать? — спросила она у дежурной.

— Режьте, — разрешила та. — Всё равно одни лохмотья остались.

Подошедшая Лара выудила откуда-то большие портняжные ножницы.

— Вы меня слышите? — обратилась другая санитарка к раненому. Тот что-то промычал в ответ. — Моё имя Вера, а это Лара. Мы сейчас поможем вам раздеться и вымыться, хорошо?

— Что с ним? — спросила Лара о раненом, обращаясь к Стаху.

— Две колотые раны, в правом боку и паху. Повязки не трогайте до завтра.

Лара кивнула и вернулась к работе. Стаху хотелось расспросить её, каково ей жилось здесь, о новой работе, не вернулись ли тревожные приступы — но у обоих не было на это времени. Так что он продолжил отвечать на вопросы дежурной, лишь изредка поглядывая на Лару.

То, что он видел, его радовало. Лара выглядела спокойной и собранной. Её руки двигались быстро и ловко, без суеты. Она то перекидывалась парой фраз со второй санитаркой, то ласково обращалась к больному, и выглядела человеком на своём месте.

Вскоре все раненые были размещены, и Стаху пора было возвращаться. Когда он, выходя из палаты, в последний раз обернулся на Лару, она подняла глаза и улыбнулась — всё ещё неровной и неуверенной, но уже почти настоящей улыбкой.

Несмотря на долгий и трудный день позади, несмотря на бессонную ночь и на предстоящее завтра новое дежурство в перевязочном пункте, выходя из госпиталя, Стах чувствовал огромный прилив сил.



В Туру Стах вернулся около пяти часов утра. Он еще успел урвать три часа сна, прежде чем в окопах перед городом снова закипел бой.

Этого оказалось недостаточно. На дежурство Стах заступил разбитый, с тяжёлой, словно ватой набитой головой. Впрочем, во время эпидемии ему приходилось по нескольку суток обходиться без сна; по сравнению с этим нынешняя усталость казалась пустяком.

Следующие дни слились в непрекращающуюся круговерть. Весь день и часть ночи он проводил в перевязочном пункте, потом без чувств падал в постель, а проснувшись, немедленно отправлялся обратно на дежурство. Иногда Стаху начинало казаться, что его руки работают сами по себе, а он со стороны наблюдает за их движениями. Эвакуировать раненых в ужинский госпиталь выпадало другим врачам; однажды Лара передала с одним из них короткую записку для Стаха, но больше от неё ничего не было слышно.

На фронте тоже почти ничего не менялось. Февральские медленно, мучительно двигались к Туре, по одному захватывая ряды укреплений. Пару раз их отбрасывали назад. Они неизменно возвращались и всякий раз подбирались немного ближе к городу, но каждый такой прорыв стоил им новых жертв. Создавалось впечатление, что к тому времени, как февральские окажутся под стенами Туры, сил на полноценный штурм у них уже не останется.


Впрочем, продержалось это впечатление недолго. Не прошло и двух недель от начала осады, как мимо шатра, где работал Стах, пронёсся адъютант, во всё горло крича:

— Отступаем! Всё бросаем и отходим вглубь города, за бульвар! Раненых, оружие, провиант эвакуируем в тыл!

Стах не мог оторваться от наполовину зашитой рваной раны, зато Сергей, только что закончивший с очередным пациентом, выскочил на улицу. Вернулся он через несколько минут, бледный и какой-то осунувшийся. Все взгляды немедленно обратились к нему.

— У февральских подкрепление, — голос у него дрожал. — Две роты кавалерии и одна артиллерийская, с мортирами. Они за час прошли два ряда укреплений. Через три часа будут в городе.

Стах спешно наложил повязку поверх готового шва. Ещё двое раненых в шатре ждали помощи, но заниматься ими сейчас было нельзя.

— Надо телегу, — сказал он Сергею. — А то всех не утащим

Телеги не было. Их использовали не только для транспортировки раненых, но и для подвоза на передовую боеприпасов и провианта. Оставив медсёстер собирать инструменты и лекарства, Стах с Сергеем отправились за помощью в ближайшие жилые дома.

Жители Туры, хоть и поддерживали в большинстве своём Государя-Императора, в войну с февральскими старались не вмешиваться. Кто-то из них помогал подготовить город к осаде, кто-то работал на полевых кухнях, но этим дело и ограничивалось. В восточной части города жизнь текла как ни в чём не бывало, а западные районы, находящиеся в непосредственной близости от места боевых действий, как будто вымерли. Все, кто мог уехать — уехал, а остальные дожидались конца осады, наглухо запершись в своих домах

Только в третьем по счёту доме дверь вообще открылась в ответ на их стук и крики. Только в восьмом они получили хоть какую-то внятную помощь. Никто не соглашался ни укрыть раненых у себя, ни помочь отнести их в безопасное место — туринцы боялись навлечь на себя гнев захватчиков. Зато хозяин восьмого дома отдал им свою тачку.

Тачка плохо подходила для перевозки тяжёлых раненых, но времени привередничать у них уже не было. Кое-как погрузив сразу троих, Сергей и Стах дотолкали тачку до бульвара, где находилась следующая полоса укреплений. Там готовившиеся отражать наступление пехотинцы пообещали бережно перенести раненых через окопы и траншеи и оставить в тылу, и медики поспешили с пустой тачкой обратно к шатру. Им навстречу тянулся кажущийся бесконечным поток отступающих. Солдаты тащили пулемёты и пушки, ящики патронов, мешки с припасами — всё, что ни в коем случае нельзя было оставить врагу.

На третьей и последней ходке земля под ногами вдруг дрогнула, и где-то совсем близко раздался оглушительный, раздирающий уши грохот. Это выстелила по наступавшим исполинская пушка генерала Блока.


За новой полосой укреплений перевязочный пункт пришлось восстанавливать с нуля. Большую часть инструментов и лекарств Галине с Мартой удалось вынести, но ни операционных столов, ни нар, ни печки у них больше не было.

Вместо брошенного шатра они разместились в холле мужской гимназии. С помощью письменных столов и лавок кое-как обустроили помещение, наловчились нагревать воду в котельной — и продолжили работать.

Теперь, когда на смену окопным боям пришли уличные, раненых стало больше. В перевязочные пункты приносили уже не только солдат, но и случайно попавших под удар гражданских. Артиллерия, равно противника и их собственная, рушила жилые дома; ночами целые бригады санитаров рыскали в руинах в поисках выживших. Одного ночного поезда уже не было достаточно, чтобы эвакуировать в тыл всех пострадавших. Теперь их вывозили дважды в сутки, утром и вечером.

Зато совершенно неожиданно, всего через несколько дней после прорыва февральских, в Туру добрался почтовый состав. Письма для солдат Блока были переданы в штаб, и уже оттуда, вечерами, когда затихали бои, посыльные разносили их по окопам и казармам. То и дело можно было услышать, как кто-то проходит вдоль укреплений, во всё горло выкрикивая имена.

— Гурьев! Свинтицкий! Андреев! Темерин! Рубин!

Сначала Стах решил, что ослышался. Потом — что речь идёт об однофамильце. И только когда почтальон сунулся в холл гимназии и снова окликнул: «Рубин, Станислав!», поверил, что письмо действительно адресовано ему.

— Слушай, — сказал почтальон, передавая Стаху конверт. — Тут с того же адреса письмо какому-то Равелю. Ты, может, знаешь о нём что-нибудь? Я все записи в штабе просмотрел, нигде такой не записан. Может, его убили давно или перевели куда…

— Знаю, — откликнулся Стах. — Лара Равель, санитарка в ужинской больнице.

Почтальон уныло выругался себе под нос.

— Это что же, мне теперь искать попутку в Ужинск?

— Давай сюда, — сказал Стах. — Мы всё равно туда раненых возим каждый день.

Возможность рассмотреть письма ему предоставилась только поздно вечером. Оба были от Артемия. В том, что было адресовано Стаху, рассказывалось — довольно скупо — о том, как Город оправляется от эпидемии. Говорилось, что Стах в любой момент может вернуться, и что его возвращению будут рады. Вместо слов прощания в конце было приписано: «Береги Лару». Ларин конверт был как минимум вдвое толще, туда было вложено что-то, кроме письма — небольшое, круглое и увесистое.

На следующее же утро Стах попросился сопровождать поезд с ранеными. Ужинский госпиталь встретил его суматохой. Пациентов в нём теперь было во много раз больше, чем в прошлый визит Стаха; их постепенно переправляли ещё глубже в тыл.

Дежурная медсестра, иная, чем в прошлый раз, отнеслась к Стаху недружелюбно и на просьбу помочь разыскать Лару или хотя бы передать ей письмо ответила отказом.

— Вы, может, не заметили, но у нас тут работа. Как я вам уйду с поста? А если мы с вашей Равель сменами не совпадаем — это сколько мне за ней бегать?

До отправления поезда обратно в Туру оставался час. Стах наугад побрёл по коридору, смутно надеясь случайно встретиться с Ларой.

Лары он не нашёл, зато довольно скоро наткнулся на Бергмана. Тот похудел и осунулся с их последней встречи, но бодрый и деловой настрой сохранил. В ответ на вопросы Стаха Бергман только развёл руками:

— Хоть убейте, не помню, где она сейчас. Кажется, отдыхает после ночного дежурства, но я могу ошибаться. Вы посмотрите в сестринском коридоре, — посоветовал он. — Это цокольный этаж центрального корпуса; у девочек там спальни. Не застанете, так хоть оставите письмо.

Он подозвал санитарку, пробегавшую мимо со шваброй в руках.

— Верочка? Тут человек ищет Лару Равель. Проводите его до сестринского.

Санитарка — кажется, та самая, что помогала Ларе в прошлый визит Стаха — с готовностью кивнула и жестом велела Стаху следовать за собой.

Сестринский коридор оказался узким и извилистым, с низко нависающим потолком. По обе его стороны располагались двери в небольшие, с такими же низкими потолками комнаты. Здесь, как объяснила ему словоохотливая Верочка, квартировался младший и средний медицинский персонал.

— Кроме меня, — добавила она. — Я в городе живу, с родителями.

Стах внимательней посмотрел на неё — и вдруг заметил, что она ещё совсем ребёнок, едва ли старше восемнадцати.

Комната Лары оказалась сырой и неуютной. По штукатурке змеились трещины, из расположенного под самым потолком окошка проникало так мало света, что Стаху пришлось зажечь лампу, хотя на улице было солнечное утро. Лары в комнате не было.

Ища, куда бы пристроить письмо, Стах обвёл комнатку взглядом. На спинке небрежно застеленной кровати висело форменное белое платье, на стуле сушилось полотенце. На письменном столе были беспорядочно разложены Ларины вещи: гребень, косынка, флакончик из синего стекла, какая-то книга. Стах присмотрелся — на тёмной обложке белым было вытиснено «Внутренняя медицина». Из книги торчало несколько закладок, она придавливала к столу стопку листов, исписанных аккуратным почерком Лары.

— Она к экзамену готовится, — с готовностью пояснила ждущая в дверях Верочка. — Говорят, в феврале приедет комиссия, и можно будет сдать экзамен на медицинскую сестру.

Кроме книги, внимание Стаха привлёк конверт, незнакомым вычурным почерком подписанный «Милой Ларе». Заметив, что Стах разглядывает конверт, Верочка захихикала.

— А это от Рощина, — сказала она. — Один офицер, Рощин, влюбился в нашу Лару. Ему по ранению дали отпуск, мог бы уехать домой — а он остался. Снял комнату в Ужинске и устроился санитаром в госпиталь, чтобы только с ней не расставаться. Хочет после войны увезти её к себе. Духи, — она указала на флакон. — Это он подарил. А ещё, представляете, — глаза у Верочки возбужденно блестели, — он как-то добыл ей живые цветы. В декабре — цветы!

— Хватит, — прервал её Стах. — Мне это неинтересно. Пойдём отсюда.

Он пристроил письмо от Артемия на столе, поверх книги.

— Я думала, вам интересно про Лару, — обиделась Верочка, — раз вы её друг.


Ему всё-таки удалось встретиться с Ларой — она догнала его уже на выходе из госпиталя, пошла рядом. Она была в рабочей одежде — Стах почувствовал стерильный запах операционной и что-то ещё сладкое, цветочное, едва уловимое.

— Провожу тебя до станции, — сказала она решительно. — У меня как раз кончилась смена. Мне сказали, ты всюду меня искал?

— Хотел передать письмо от Артемия. Оставил на столе у тебя в спальне.

— Он написал? — лицо Лары просветлело. — Как здорово!

— Написал… Слушай, — он замялся, не зная, как лучше сформулировать вопрос. — Там у тебя была книга… Ты хочешь ехать на передовую?

— Что? — от неожиданности Лара на секунду приостановилась. — Нет, конечно, нет. С чего ты взял?

— Другая санитарка, Вера, сказала, ты хочешь сдавать экзамен на медсестру. Медсёстрам можно работать на передовой, санитаркам — нет.

— Верочка — болтушка, — сказала Лара с нежностью. — Нет, я просто думала… Когда закончится война… Добровольцев демобилизуют, а мне хотелось бы продолжать работать в госпитале.

— Ты хочешь остаться здесь? — удивился Стах.

— Не обязательно здесь. Мне предложили, после окончания войны... — она вдруг смутилась, уставилась себе под ноги. — Нет, неважно. Лучше расскажи, что происходит у вас?

Стах пожал плечами, стараясь не показать, что её скрытность задела его.

— Ничего нового. Они прорвались в город, но новая полоса укреплений держится уже неделю.

— И долго всё это ещё продлился?

Стах снова пожал плечами.

Прощаясь со Стахом на станции, Лара коротко обняла его и улыбнулась — той давно позабытой улыбкой, что была у неё до войны.

По пути обратно в Туру встреча с Ларой никак не шла у Стаха из головы. Он с трудом мог поверить увиденному.

Ничто в поведении Лары не напоминало ему о девушке, которая два с половиной месяца назад садилась вместе с ним в военный поезд — скованной, разучившейся улыбаться, одержимой смутным, но от того не менее сильным желанием отомстить. Но и на себя прежнюю, себя до смерти Равеля, Лара тоже похожа не была, а стала какой-то новой, полузнакомой Стаху.

И он, конечно, испытывал радость и облегчение от того, что она возвращается к жизни. Но всё же…

Стах знал Лару больше двадцати лет. Он считал себя её близким другом. С того самого дня, как пришла похоронка на Равеля, он старался не оставлять Лару в одиночестве. Ночевал в «Приюте», когда она не могла оставаться дома одна. Приносил лекарства. Выслушивал её сбивчивые, безумные планы мести. Успокаивал, когда она прибегала к нему во время очередного приступа, насмерть перепуганная, уверенная, что с ним случилось что-то плохое...

Как же так вышло, что болтливая и глупая Верочка и этот Рощин с его духами и записками за два месяца помогли Ларе сильнее, чем он — за шесть?

И будет ли он вообще нужен этой новой Ларе?


Тура встретила его суматохой и паникой, носящимися туда-сюда связными и адъютантами и беспорядочно перемещающимися войсками. Оказалось, в одном месте большой отряд февральских прорвался через линию обороны в тыл Четвёртой армии. Всякий встречный спешил сообщить Стаху, что февральские взяли и удерживают Третью высоту, и в глазах у него при этом стоял такой ужас, что Стаху тоже невольно становилось не по себе.

Лишь очутившись в своём переделанном из гимназии лазарете, Стах понял причину всеобщего смятения. Третьей высотой, как объяснил ему Сергей, был холм в западной части города, на котором была установлена пушка генерала Блока.

Февральским потребовался весь день, чтобы разобраться в устройстве пушки и развернуть её в сторону города. За это время солдаты Блока трижды пытались штурмовать высоту, но безуспешно. Эвакуировать гражданских было некому — они сами, пешком, уходили прочь из города. Шли разговоры о том, чтобы вывезти в Ужинск штаб во главе с Блоком — но тот, несмотря на опасность, наотрез отказывался покидать передовую.

На следующее утро город проснулся от оглушительных залпов.

Февральские стреляли по городу навесом, не то не умея, не то не желая целиться точно. Снаряды летели беспорядочно, попадали в дома, дома складывались, будто сделанные из бумаги. Окопы на одной из центральных площадей были уничтожены единственным попаданием. Кое-где уже полыхали пожары.

Работа перевязочного пункта была приостановлена. Санитары не приносили пострадавших с улиц — выходить из укрытий было слишком опасно. Вывозить раненых тоже было нельзя — вокзал прекрасно простреливался с Третьей высоты.

Стах и остальные перетаскали раненых из холла в подвал — и теперь ждали, маясь от безделья и тревоги. Они понятия не имели, что происходит в городе, в каком состоянии находится армия Блока — только надеялись, что Третью высоту продолжают штурмовать.

Очередной удар прогремел совсем близко — плотный, физически осязаемый звук, словно вата, забил уши. Пол под ногами дрогнул так, что одного из раненых сбросило с лежанки, а Марта едва удержалась на стуле. Стах поднял голову — и ещё успел увидеть, как сминается, прогибаясь внутрь, потолок подвала.


Первым, что почувствовал Стах, придя в себя, была головная боль. Вторым — тошнота. Потом он увидел пробивающийся сквозь веки свет и понял, что лежит на спине на чём-то жёстком и что рёбра тоже болят. Слух возвращаться не спешил. Вернее, слева до Стаха доносились какие-то неясные звуки: скрип, шорохи, чьё-то хриплое дыхание. А справа была тишина.

Стах попробовал пошевелиться. Руки, кажется, слушались, ноги тоже. Веки послушно поднялись, и от слишком яркого света немедленно заслезились глаза. Стах медленно повернул голову вправо, потом влево. Он находился в больничной палате — должно быть, в ужинском госпитале. Коек в палате было какое-то невероятное количество — Стах не мог подсчитать, сколько именно, но явно куда больше, чем положено по санитарным нормам.

Мужчина на одной из соседних коек сел и что-то сказал, обращаясь к Стаху — он увидел, как шевелятся губы, но слов не разобрал. Стах попытался приподняться на локте и повернуться к мужчине другой стороной, но не смог — у него слишком сильно закружилась голова. Стах кое-как свесился с койки, его стошнило.

— Сестра! — крикнул ещё кто-то. Его Стах услышал даже слишком хорошо — от резкого звука голову пронзило болью.

На границе зрения мелькнуло светлое пятно — это медицинская сестра заглянула в палату и тут же выбежала из неё. Через минуту она вернулась уже с Бергманом. Стах не стал пытаться приподняться навстречу вошедшим, только повернул голову так, чтобы видеть их лица.

— Лежите спокойно, — быстро сказал Бергман, как будто Стах пытался вскочить и убежать. — Вы меня слышите? Можете говорить?

— Слышу, — ответил Стах. — Левым ухом.

Голос прозвучал слабо и хрипло, но в остальном говорить получалось довольно неплохо.

— А правым совсем ничего? Может, звон или гул?

— Совсем ничего.

— Понятно, — он глянул на сестру. — Пишите: «Глухота на левое ухо».

Сестра действительно записала что-то в пухлом журнале. Удовлетворённо кивнув, Бергман вновь обернулся к Стаху.

— Имя, возраст, должность назвать можете?

Стах смог. Бергмана это, кажется, обрадовало.

— Обстоятельства, при которых вы получили контузию?

Это было уже сложнее. Голова у Стаха болела слишком сильно для длинных предложений и причинно-следственных связей.

— Нас засыпало в подвале лазарета... То есть гимназии, но там был лазарет. Февральские взяли высоту, на которой…

— Довольно, — прервал его Бергман. — Очень хорошо. Пишите: «Нарушений речи нет, нарушений памяти предварительно нет, адинамия пока под вопросом».

Стах с задержкой осознал, что последнее предложение относилось к сестре, а не к нему.

— Самочувствие?

— Голова болит и кружится, если пытаюсь подняться. Ещё тошнит.

Бергман кивнул, не то Стаху, не то каким-то своим мыслям.

— Вам повезло, знаете ли. Для тяжёлой контузии вы отделались очень легко. Посмотрим на динамику в ближайшие недели, но скорее всего, вы постепенно восстановитесь.

Он легко похлопал Стаха по лежащей поверх одеяла руке, велел сестре поставить ему укол морфия.

— Подождите! — окликнул Бергмана Стах, испугавшись, что тот сейчас уйдёт.

— Что-то ещё? — Бегрман вернулся к его постели.

— Туру взяли?

Тот покачал головой.

— Нет. Пока — нет. Хотя, если честно, всё к этому ведёт. Блок удерживает несколько районов в восточной части города. Надеется, насколько мне известно, продержаться до прихода подкрепления. Командование, кажется, в него верит — по крайней мере, мы так и не получили приказа о переносе госпиталя глубже в тыл.

После укола Стах заснул и проспал довольно долго — когда он проснулся, в палате уже горели лампы, за окнами было темно. Двое санитаров как раз закатили в палату уставленную тарелками тележку. Есть Стаху не хотелось — тошнота так и не прошла. Всё ещё полусонный, не то от морфия, не то от последствий травмы, он рассеянно разглядывал санитаров. Мужчину Стах прежде не видел. Он был невысокий, остролицый, со вьющимися чёрными волосами.

Женщина была Лара — и при одном взгляде на неё со Стаха слетел всякий сон. Лица Лары он увидеть не мог — она всё время отворачивалась в другую сторону, будто специально избегала его взгляда. Зато Стах очень хорошо видел её руки. Руки Лары мелко дрожали и всё норовили схватиться за что-нибудь: край тележки, подол платья или спинку кровати. Один раз Лара чуть не уронила тарелку, передавая её раненому, а налить воды в стакан не смогла вовсе — второму санитару пришлось сделать это за неё.

Они постепенно двигались между рядами кроватей, пока наконец не оказались возле постели Стаха — и тогда Лара уже не могла прятать от него лицо. Веки у неё были воспалённые, припухшие.

— Привет, — Стах надеялся, что его голос прозвучал достаточно бодро.

— Привет, — эхом откликнулась Лара. — Бергман велел тебя сегодня не кормить. Пить будешь?

— Буду, — сказал Стах. — Спасибо.

Санитар-мужчина помог Стаху немного приподняться в постели (рёбра отозвались болью), а Лара поднесла к его губам стакан; Стах сделал несколько мелких глотков.

— Бергман сказал, я легко отделался, — сообщил он, желая приободрить Лару.

— Знаю, — сказала Лара. — Я читала журнал. Я так испугалась, — добавила она вдруг жалобным, почти плаксивым тоном, и лицо её на секунду скривилось.

Мужчина ласково коснулся её руки, и Стах догадался, что он — тот самый Рощин.

— Зато теперь всё позади, — сказал Рощин мягко. — Обратно на передовую с контузией точно не отправят.

Лара обернулась к нему.

— Нет, я совсем не это имею в виду. Я испугалась, потому что поняла… — она замялась, руки снова скомкали подол юбки. — Понимаешь, вот мы строим планы, придумываем, что будет после войны. А на самом деле у нас не будет никакого «после войны». Потому что всё останется по-прежнему.

Рощин наморщил лоб, силясь уследить за её мыслью. Стах слишком отупел от боли и усталости и даже не пытался вникнуть в логику сказанного. Ему достаточно было уловить настроение Лары.

— Я бестолково объясняю, да? Просто… Вот Стах, скорее всего, навсегда останется глухим на одно ухо. Шрамы, контузии, ампутированные конечности — они не исчезнут от того, что война закончится. Убитые не вернутся. Можно на время притвориться перед другими — и перед собой — что ты забыл и простил, но это притворство ничего не отменит и не исправит. Пока мы живы, она всегда будет с нами. Внутри нас.

Рощин приобнял Лару за плечи, развернул к себе лицом.

— Это не ты говоришь, — сказал он очень серьёзно. — Это в тебе говорят страх и усталость. Когда война закончится, ты уедешь отсюда и скоро позабудешь всё произошедшее, как страшный сон.

— «Когда война закончится»,— с невесёлой усмешкой повторила Лара. — Конечно. Прости, зря я начала этот разговор.

Она высвободилась, схватилась за тележку и решительно толкнула её к следующей кровати.

Больше они к этой теме не возвращались. Потянулись долгие, похожие один на другой больничные дни, в которые Стах почти не видел Лару. Она постоянно была занята — в переполненном госпитале не хватало рабочих рук — а Стах почти всё время спал, одурманенный лекарствами. А если Лара и находила минуту для беседы с ним, то говорила всё больше о прошлом, о детстве. Однажды она показала Стаху расплющенную рельсами свинцовую пулю.

— Это Артемий прислал. Помнишь, ты мне принёс письмо? Он нашёл где-то в отцовском доме свои старые сокровища. Написал — мол, пусть будет вместо талисмана.


Спустя две недели после того, как Стах пришёл в себя, в госпиталь доставили раненого генерала Блока. Доставили без почестей, как обычного рядового. Просто сначала дежурившая в тот день Лара застелила одну из пустующих коек свежим бельём, а потом два санитара занесли в палату лежавшего на носилках Блока.

Его, бледного, кривящегося от боли, в больничной одежде, едва можно было узнать. Между рядами коек пронёсся испуганный шелест. Вид поверженного полководца произвёл на солдат тяжёлое впечатление.

Бергмана, вскоре зашедшего проведать Блока в палате, буквально завалили вопросами. Вопросы Стах разобрал не все, поскольку часть из них доносилась со стороны оглохшего уха. Зато ответы Бергмана он услышал прекрасно. Тот говорил, что Блок был ранен при кавалерийском налёте, что налёт впоследствии отбили и что Тура до сих пор не взята. Что ранения у генерала не смертельные: сотрясение мозга, два сломанных ребра, несколько мелких ран и ушибов — но на передовую он пока не вернётся, а будет отправлен в тыл восстанавливаться.

— Что же это, — донёсся до Стаха очень молодой и очень растерянный голос одного из раненых. — Война-то, получается, проиграна. Без генерала...

— Прекратите, — резко ответил молчавший прежде Блок. — Стыдно солдату говорить такое! Моё состояние позволяет мне командовать из штаба. Даже если нам придётся оставить Туру, мы отступим к Орву, соберём там ополчение. Мобилизуем всех мужчин, если будет нужно. Продолжим пытаться… — он закашлялся.

— И сколько ещё мы будем пытаться? — подала голос Лара.

Блок неприязненно посмотрел на неё.

— Сколько сможем. Пока я жив и пока на поле боя остаётся хоть один из моих солдат — оружия мы не сложим. Если вам это не нравится — вы вольны уйти. Но помните: никто не терпит дезертиров и предателей.

— Я помню, — сказала Лара очень тихо и больше в разговор не вступала.

Вскоре пришло время устраиваться на ночь. Лара, оставшаяся на ночное дежурство, помогала больным умыться, раздавала лекарства, расставляла на тумбочках стаканы с водой. Блоку она предложила укол морфия. Тот попытался отказаться — но Лара настояла.

— Вам нужно отдыхать, а без обезболивания вы не уснёте. Это распоряжение врача.

Стах, по своему обыкновению наблюдавший за Ларой, обратил внимание на снизошедшее на неё спокойствие. Руки Лары двигались легко и плавно, будто её разом оставили все страхи последних дней.

Убедившись, что все приготовления ко сну закончены, Лара потушила лампы и ушла помогать в соседнюю палату. Стах, всё ещё слабый после травмы, заснул быстро и глубоко, едва подействовали анальгетики

Во сне Стах брёл через груду камня и битого стекла. Откуда-то он знал, что эта груда — ужинский госпиталь, попавший под артиллерийский обстрел. Стах внимательно смотрел себе под ноги, переворачивал глыбы и плиты — но ни выживших, ни погибших не находил. Должно быть, решил он, госпиталь всё-таки успели эвакуировать.

Откуда-то со стороны послышались встревоженные голоса. Стах не мог видеть, что там происходит — над руинами висел не то плотный дым, не то туман, не то пылевая взвесь. Слов он тоже не разбирал, расслышал только, как несколько раз повторили имя Лары. Стах поспешил на звук — ему хотелось удостовериться, что Лара в порядке, что её вытащили живой…

Голоса становились всё более отчётливыми, зато камни под ногами поплыли, потеряли вещественность. Постепенно Стах понял, что лежит в постели и что услышанный им разговор происходит наяву, а не во сне.

Голосов было много, и все перекрывали друг друга. Кто-то ругался, кто-то молился, кто-то требовал немедленно сообщить в штаб.

— Операционную, срочно! — это выделился на общем фоне голос Бергмана, только не деловитый, как обычно, а с истерическими нотками. — И разбудите кого-нибудь, чтобы ассистировал.

Звуки шагов — это, должно быть, кто-то ушёл исполнять поручение.

— Что мне делать с тобой? — почти кричал Бергман. — Революционерка чёртова, ты думаешь, я буду тебя выгораживать? Чёрта с два! Выдам военным, и пусть делают с тобой, что хотят. Знаешь ты, что бывает за государственную измену?

Стах открыл глаза.

В палате горел свет. Никто не спал. Повсюду на постелях сидели люди — куда больше, чем их обычно лежало в палате. В дверях тоже толпились любопытные.

В центр комнаты была выдвинута койка Блока. Блок лежал на ней неподвижно, и из груди у него торчал воткнутый по самую рукоятку скальпель. Блок был, по-видимому, ещё жив: по крайней мере, Бергман изо всех сил пережимал рану левой рукой, а правой пытался соорудить давящую повязку из простыни.

У дальней от двери стены, прислонившись к ней, неподвижно стояла Лара. Она что-то говорила — губы шевелились, но что именно, Стах расслышать не мог, потому что она стояла со стороны глухого уха. Лара выглядела спокойной, почти расслабленной; руки её свободно висели вдоль тела.

Заметив, что Стах на неё смотрит, Лара заговорила снова, теперь уже обращаясь к нему. И печально улыбнулась, догадавшись, что он её не слышит.

— Что тут происходит? — раздался слева, от двери, ещё один голос. В проёме стоял Рощин, и вид у него был совершенно ошалелый. — Лара?!

— Рощин! — обрадовался Бергман. — Хорошо, что вы здесь. Помогите мне отвезти его в операционную. А вы, — обратился он к маячившей за спиной Рощина медсестре. — Уберите с глаз моих эту сумасшедшую. Отведите, не знаю, в спальню, и заприте там до прихода военных

Бергман, одной рукой по-прежнему придавливая рану Блока, покатил койку прочь из палаты. Рощин машинально взялся за койку с другой стороны. Он по-прежнему смотрел только на Лару.

Лара оторвалась от стены, прошла через комнату. Перед ней расступались, словно перед прокажённой. Выражение умиротворения на её лице одновременно и пугало, и завораживало Стаха.

— Не бойся, — сказала Лара Рощину. Теперь она стояла слева от Стаха, и он отчётливо слышал её слова. — Всё так, как надо. Это просто мой способ покончить с этой проклятой войной.

Рощин попытался было что-то ответить, но Лара уже не слушала его.

Лёгкой походкой свободного человека она вышла из палаты и позволила рослой медсестре увести себя куда-то вглубь больницы.